ТЫ ЗНАЕШЬ ПЭРИС ХИЛТОН?

«Во всех ролях актёры должны пользоваться собственными чувствованиями?!  Артист может переживать только свои собственные эмоции. Нельзя вырвать из себя свою собственную душу и взамен взять напрокат другую, более подходящую для роли. Можно взять на подержание платье, автомобиль, но нельзя взять у другого человека или у роли чувства. Можно понять, посочувствовать роли, поставить себя на её место и начать действовать так же, как изображаемое лицо. Это творческое действие вызовет и в самом артисте аналогичные с ролью переживания. Но эти чувства, принадлежат не изображаемому лицу, созданному поэтом, а самому артисту.

О чём бы вы ни мечтали, что бы ни переживали в действительности или в воображении, вы всегда останетесь самим собой. Никогда не теряйте себя самого на сцене. Всегда действуйте от своего лица человека-артиста. От себя никуда не уйдёшь. Если же отречься от своего «я», то потеряешь почву, а это самое страшное. Потеря себя на сцене является тем моментом, после которого сразу кончается переживание и начинается наигрыш. Поэтому, сколько бы вы ни играли, что бы ни изображали, всегда, без всяких исключений вы должны будете пользоваться собственным чувством! Нарушение этого закона равносильно убийству артистом исполняемого им образа, лишению его трепещущей, живой человеческой души, которая одна даёт жизнь мёртвой роли.

– Как, знаете ли, всю жизнь играть самого себя! – изумился Говорков.

– Вот именно, – подхватил Торцов, – всегда, вечно играть на сцене только самого себя, но в разных сочетаниях, комбинациях задач, предлагаемых обстоятельствах, выращенных в себе для роли, выплавленных в горниле собственных эмоциональных воспоминаний. Они – лучший и единственный материал для внутреннего творчества. Пользуйтесь же им и не рассчитывайте на заимствование у других.

– Но извините же, пожалуйста, – спорил Говорков, – не могу же я вмещать в себе, понимаете ли, все чувства всех ролей мирового репертуара.

– Те роли, которые не вместятся, вы никогда хорошо не сыграете. Они не вашего репертуара. Не по амплуа нужно различать актёров, а по их внутренней сущности».

Это отрывок одного из самых знаменитых и востребованных произведений великого русского режиссёра, знаменитого актёра, педагога и театрального деятеля К. С. Станиславского «Работа актёра над собой. Дневник ученика».

Этот труд на протяжении многих десятилетий является настольной книгой любого актёра и режиссёра. «Работа актёра над собой» – труд о мастерстве актёра, классический тренинг, дающий знания, без которых думающий о своём искусстве актёр, не может считать себя настоящим актёром.

Но, похоже, во Дворце культуры и техники, ведущие актёры театра, об этом не слышали.

Моя история – это не пародия на литературные анекдоты Даниила Хармса, а всего лишь абсурд сложившейся ситуации при постановке новогоднего спектакля в одном из театров провинциального города.

Абсурдизм обличает неосуществившийся порыв человека к чему-то значимому, и демонстрирует мир антиутопий: немыслимых, но существующих вещей, среди которых живёт невозможный, но, тем не менее, реальный человек, раздутый в своём значении и убогий в своём содержании. После создания Дали «мягких часов», появилось множество аналогичных абсурдных объектов: чашка, обросшая мехом, обитый торчащими гвоздями диван, человек, состоящий из множества ящичков, режиссер-гном…

«Абсурдный человек», она же главный художественный руководитель ДК и Т НКМЗ, решила вовлечь артистов в свой абсурдный мир, написав сценарий к новогодней сказке для детей. Ирина являла собой Медузу Горгону. Как известно, абсурдный человек не несёт ответственности за свои поступки, и не нуждается ни в каких оправданиях. Сценарий весь был написан абсурдистским языком и поражал странностью сюжета. Абсурдизм, выражаясь словами М. Эпштейна, «редко может похвастать произведениями, сделанными мастерски – в традиционном смысле слова. Язык – убогий, примитивный, ходульный, картины нарисованы кое-как, еле-еле – художник явно ленится…». Хотя, возможно, «своё лучшее произведение она ещё не создала».

Композиция сюжета представляла собой литературный микс из двух произведений: роман В. В. Набокова «Лолита», сказка Ганса Христиана Андерсена «Снежная Королева», мультфильма «Маша и Медведь» – всё это было разбавлено чупсами-стражниками Ледникового дворца. По сюжету семилетняя Машенька (которую играет Ирина, женщина которой за сорок) отправилась на поиски Деда Мороза и попала в Ледяное царство Снежной Королевы, где её так же, как и Деда Мороза («начальника холодов»), превратили в замороженное чучело. Волею гениального пера Туповик (в оригинале Ледовик, сын Снежной Королевы) влюбляется в Машеньку и бросает ради неё свою невесту Снеговину (новый сказочный персонаж, отсутствующий в поисковой системе Google). После чего Машенька трансформируется в Снегурочку (всё та же худ. рук. Ирина). Времена меняются, а главный художественный руководитель уже в течение долгих лет удерживает роль главной героини. 

Но если цель сериала «Маша и Медведь» – изобразить многообразие мира, показать, что в любой ситуации есть и положительные стороны. Рассказать, как правильно поступить в различных жизненных ситуациях. Помочь ребёнку побороть свои слабости. Показать и высмеять человеческие недостатки, никого при этом не оскорбив. То при просмотре данного спектакля возникает главный вопрос: в чём суть? Сценарий сказки – призыв к педофилии. Но если Набокову это простили, по той причине, что он звезда, то Ирине это непростительно. Такой «литературный коктейль» больше походит на эротические фантазии главного сценариста: любовный треугольник, измена, ревность.

Настал первый день репетиции на сцене, где собрались Делегаты съезда «деревенской бедноты», использовавшие произведения искусства в качестве биде, чтобы осуществить смеховой ритуал. Маленькие зрители новогоднего спектакля, не имеющего названия, даже не подозревают, что на самом деле они присутствуют в театре абсурда, где им отведена заглавная роль «абсурдных человеков» («дураков в стране чудес»).

Сегодня первая репетиция на большой сцене, на которую я явилась задолго до её начала. Я рассчитывала на неповторимую и специфическую возбуждающую атмосферу кулис. Но вместо ярко освещённой рампы и разнообразных декораций, которых я ждала, было слабое освещение и безлюдье. В углу стоял макет замороженной Машеньки, её дизайн, написанный местным художником, отдалённо напоминал иллюстрации в стиле фэнтэзи известнейшего мастера сюрреализма Дали. Я решила в очередной раз прочитать текст. Но слова роли и чуждые мне мысли сценариста, указанные им действия, стесняли мою свободу. Началась репетиция других отрывков. Наблюдая за происходящим на сцене в ожидании своей очереди, я отметила про себя выступление Ирины в роли Машеньки. Бросалась в глаза вся нелепость её образа. Её голос был похож на поверхностное щебетание, с дребезгом и визгливыми интонациями. Отсутствие поставленного голоса резало слух, а метание по сцене напоминало мне мою кавказскую овчарку в момент ложной беременности.

Когда настала, наконец, очередь моего отрывка, я с трудом заставила себя выйти на сцену. Я пыталась создать на сцене внутреннюю жизнь изображаемого лица, приспособляя к этой чужой жизни свои собственные человеческие чувства. С помощью голоса и тела я передавала почти неуловимые внутренние чувствования. Перед репетицией я просмотрела «Snow Queen» с Бриджит Фонда в роли Снежной Королевы и художественный фильм-сказку с Натальей Климовой и пропустила через себя этот материал, оживив его соответствующими вымыслами воображения. Я мысленно создала себе модель в воображении, схватывая каждую её черту и перенося на саму себя. Потом я попробовала заставить Снеговину говорить тем голосом, который слышался мне у Снежной Королевы, заставив её двигаться, ходить, слушать, думать, как Снежная Королева, вложив в неё ледяную душу Снежной Королевы. Мне казалось, что у всех обитателей ледяного владения вместо доброго отзывчивого сердца осколки льдинки. В их мире царят холод и безразличие. Для них хорошо, когда нет никаких чувств, ни любви, ни тревог, ни волнений, только покой и ясность.

Сам Коклен говорил, что актёр не живёт, а играет. Он остаётся холоден к предмету своей игры, но искусство его должно быть совершенно. Мы не сошлись во мнениях с Ириной и её замом.

Ещё неприятнее было то, что я не узнавала своего голоса. Приходилось надрываться, чтобы быть услышанной, поскольку нам не выдали микрофоны, а акустика зала была нарушена ещё во времена реконструкции театра. 

С первой же реплики меня остановили. Ко мне подошёл с распальцовкой Дмитрий, зам Ирины.

– Ты знаешь Пэрис Хилтон? – задал он свой коронный вопрос.

– Откуда мне знать, – ответила я, стараясь сохранять спокойствие.

– Так вот, – продолжил он протяжным тоном, – тебе надо сыграть тусовщицу.

Я стояла на подмостках и с трудом верила в услышанное. Мой мозг кипел: во-первых, я не понимала, что есть общего между Снеговиной и Пэрис Хилтон, во-вторых, если им нужна тусовщица, то мне для этого играть не надо вообще, поскольку это и есть мой образ жизни (кстати, ни разу не встречала образ Снеговины среди клабберов), я и сейчас с жёсткого похмелья, накануне перед репетицией было выступление DJ Tapolsky и, наконец, в-третьих, Пэрис Хилтон не лучший пример кинематографа, а её театральные достижения ограничиваются сайтом Youtube, где в качестве декораций используется двухспальная кровать. В конце концов, я не могла понять, кто здесь режиссёр и почему сегодняшняя репетиция идёт в разрез с тем образом, который был создан изначально.

– Что вы от неё хотите? – кинул реплику режиссёр Притула Иван Николаевич. – Она в театре два месяца, она не профессионал и не сможет переключиться.

Покажите мне здесь хотя бы одного профессионала, – подумала я. – Играть семилетнего ребёнка женщине за сорок и Медведя, человеку, который в театре с шести – это был предел их актёрской карьеры.

– Так если она не сможет это сделать во время премьеры и сорвёт нам спектакль? – подхватила Ирина. – Что если она не сможет отказаться от себя?

– А что я могу сделать? Она не сможет играть сегодня по-другому, – заключил Иван Николаевич.

У меня стало невыносимо скверно на душе. С перевоплощением режиссёра в наблюдателя, т. е. с переменой объекта, переродилось и само чувствование: из почтительного, которым я была проникнута к этому человеку, в ироническое, со всеми его привычными тиками с презрительным тоном. Мне передалось и его нетерпение, и удивление главного художественного руководителя.

– Зачем нам две Снежные Королевы? – обратилась она ко мне. – Ты играешь сильнее, чем она.

По-видимому, я ошибалась, мне надо было играть роль не ледяного персонажа, а девушку на съёме. Они требовали, чтобы я сыграла принцессу на смехуючках.     

Я чувствовала фальшь и насилие, когда мне пришлось втискивать в роль придуманные на ходу «характерные манеры» принцессы, по мнению тройственного союза: «Кэтрин Бигелоу», «Стивена Спилберга» и «Джеймса Камерона». Мне не удавалось привить это к репетируемой сцене. Я всё более остро чувствовала разлад со сценаристом. Несмотря на всё это, я продолжала автоматически говорить и действовать.

Окружающая нас обстановка влияет на наше чувство и особо остро это чувствовалось на сцене. Режиссёр не создавал соответствующее настроение, помогая почувствовать роль, напротив он толкал меня в неправильную сторону, создавая преграду между мной и ролью. Казалось, он смотрит на меня, а видит кого-то другого и применяется к нему, а не ко мне. Пошлость, театральщина, безвкусица, которую я видела в этом «публичном доме», отравляла меня своим ядом. За кулисами отсутствовал нормальный психологический климат.

Я дорожила своим внутренним общением, для меня это было чрезвычайно нужным в процессе создания и передачи «жизни человеческого духа» роли. Мне предложили чужие чувства и мысли роли, созданные автором невпопад, напечатанный мёртвыми буквами скорее монолог, чем живой диалог в тексте пьесы. Собрание из трёх человек отвергало общение с партнёром своими собственными переживаемыми чувствами.

Чем дальше мы продвигались, тем больше изменений претерпевал образ моей героини. Прозвучала реплика:

– Как тебе нравится мой новый наряд? Это подарок от моей тётушки Метелицы…

 Ирина кинула в мой адрес своё очередное язвительное замечание:

– Тебе надо покрутиться на сцене, демонстрируя наряд.

Плавно обернувшись вокруг своей оси, я принялась демонстрировать свой наряд.

В этот момент Ирина прокомментировала мои действия:

– Надо это сделать быстрее, – распорядилась она.

Мне казалось, что принцесса ледяного царства должна избегать спонтанных движений.

– Я не смогу сделать это быстрее. У меня туфли на высоких каблуках, – попыталась объяснить она.

– Значит, надо искать другую обувь, – настаивала она.

Я отказалась выходить на сцену в обуви без каблуков.

Ирина с непонимающим видом посмотрела на меня. Теперь они точно загнали меня в тупик, я не понимала, как мои дизайнерские туфли белого цвета могут навредить образу принцессы?

– Ты не знаешь, как демонстрировать наряд? – вмешался Понтов.

«Ну, давай, расскажи мне ещё, как надо себя позиционировать, чтобы я вообще ох@ела», – подумалось мне.

– Ты должна соблазнять его, – продолжал он, рассказывая мне, как надо хлопать ресницами.

Дмитрий принялся обучать меня приёмам соблазнения мужчин. По его мнению, я должна была устроить самопоказ. Ему было невдомёк, что иногда достаточно лишь взгляда. Ещё К. Станиславский писал, что взгляд – это – прямое, непосредственное общение в чистом виде, из души – в душу, из глаз – в глаза, или из концов пальцев, из тела без видимых для зрения физических действий.

Мне вспомнилась моя привычная манера соблазнения. Стоило мне кем-то заинтересоваться, как в моих глазах появлялся дьявольский блеск, и я принималась гипнотизировать жертву взглядом.

 «Наверное, такой подход у педерастов, – допустила я мысль. – У женщин всё по-другому». Хотя, для меня многое стало понятным, когда я прочитала его статус в Одноклассниках, который гласил: «а шо делать шоб полилося…? шоб су…а попёрло? шоб бля…ь заеб…сь…?

На минуту мне показалось, что всё это происходит не со мной. Эти замечания вызвали во мне спор, ссору, бунт, неразбериху. Я принялась ремесленно докладывать роль: холодно, внешне донося текст роли, демонстрируя мизансцену, формально показывала её внешнюю линию и рисунок, без попыток оживления и углубления их. Теперь я была не творцом роли, а лишь её формальным докладчиком. Я смотрела на партнёра и не видела его, скользя глазом по объекту, не зацепляя, а всего лишь слизывая его своим зрением.

Они пытались приучить нас вывихивать свою природу, и всё моё яство восстало против них. Они лишали нас всех манков, возбуждающих эмоциональную память, толкая на условные, неестественные, актёрские приспособления, в то время как их надо всеми средствами, беспощадно гнать с подмостков и из театра.

Понтова сменил режиссёр, показывая как мне произнести фразу:

– Все самые красивые и длинные ресницы здесь перед тобой…

При этом мне надо было чуть ли не сальто исполнить перед принцем. Ирина высказала очередное пожелание:

– Снеговина должна говорить с акцентом.

«Может, стоит заговорить на языке Мольера? Снеговина эмигрантка или иностранка?» Я теряла терпение.

Всё больше образ принцессы превращался в деревенскую девушку.

– Ты играешь так, что Ледовик не может от тебя уйти к Машеньке, – твердил режиссёр.

Сцена с Карлушей стала кульминацией в моей игре. По их мнению, я должна была носиться по сцене с криками в поисках вороны. А я думала, что принцессе достаточно раз «гаркнуть», максимум два, чтобы ворона «нарисовалась» рядом. Не могу удержаться, чтобы не привести в пример очередную выдержку из книги К. Станиславского.

«Для последних рядов партера существует особая манера говорить на сцене с хорошо поставленным голосом, выработанными гласными и особенно согласными. С такой дикцией вы можете говорить тихо, как в комнате, и вас услышат лучше, чем ваш крик, особенно если вы заинтригуете зрителя содержанием произносимого и заставите его самого вникать в ваши слова. При актёрском крике интимные слова, требующие тихого голоса, теряют внутренний смысл и не располагают зрителей вникать в бессмыслицу». «…если актёр, вразрез с внутренним смыслом, без удержу и без толку машет руками и принимает позы… то этого долго смотреть не станешь, во-первых, потому, что ни зрителю, ни изображаемому лицу пьесы не нужно, а во-вторых, потому, что при таком извержении жестикуляций и движений они постоянно повторяются и скоро приедаются».

Постепенно я перестала удивляться всем инновациям в нашем спектакле. Все изменения в сценарии я не придумала бы даже будучи под экстази. Истопитель (королевский палач), человек, продающий смерть, говорит скороговорками (слава Богу, его не попросили при этом ритмично хлопать в ладоши). После чего его должны были строить Чупсы, один из них даже гонять по сцене. После того, как ему дали по банану, накинули мешок и отправили в печь, случился I’ll be back: в зале появляется обугленный Истопитель (уже слышу отрывок из поп оперы Джеймс, который звучал, когда Терминатор входил в завод) со словами:

– В огне не горю, в воде не тону, в снегу не мёрзну! Не догорел, перегорел, загорел!

Королева кидает реплику:

– Не время загорать! Королевство в опасности!

Истопитель, увидев Чупсов:

– Вот вы где! Они меня связали! В печь затолкали! Отстранили от дел! Это полный беспредел!

В роль принца Ледовика внесли небольшое изменение, попросив выдержать паузу в следующей реплике:

– Когда я был маленький, они учили меня кататься на коньках, на санках. Играли со мной в снежки. А когда я… отморозил пальчик…

Паузу в последнем предложении была придумана режиссёром ради забавы.

– Дети всё равно не поймут. А мне для смеха, – признался он.

Проявив сдержанность на репетиции, и, не допустив дальнейшей эскалации напряжённости, я принялась репетировать дома при участии мужа.

В День Святого Николая Чудотворца перед репетицией в театре я решила посетить храм. Похоже, что архитектурное сооружение, предназначенное для совершения богослужений и религиозных обрядов, служило не для обогащения духовной жизни, а носило не мемориальный характер, а последовательно материалистический.

Меня не пустили в большой зал, поскольку в нём полным ходом делали уборку, а предложили пройти в маленький зал. У входа в зал по правую сторону висела табличка с объявлением: «СВОИ СВЕЧИ НЕ ПРИНОСИТЬ. ПОКУПАТЬ ТОЛЬКО НА ТЕРРИТОРИИ ХРАМА». Неужели это место тоже не стало исключение абсурда? Тем не менее, мне ничего не осталось, как поставить свечу и покинуть храм с чувством оскомины.

Ничего не подозревая, я приехала на очередную репетицию новогоднего спектакля. Режиссёр предложил пройти в зал и приготовиться. Артисты, задействованные в спектакле, подходили один за другим.

– Можно тебя на два слова? – обратился ко мне режиссёр.

– Конечно, – ответила я, направившись за кулисы.

– Мы пригласили Настю на роль Снеговины, – начал режиссёр, смущённо краснея. – Времени катастрофически не хватает, ты не можешь сделать то, что от тебя хотят. Я не могу с вами возиться, как в театре, осталось пару дней до премьеры. Ты можешь остаться и попробоваться на роль Снежной Королевы. Хотя я понимаю твоё состояние после моих слов.

– Я могу быть свободна? – задала я вопрос.

– Как хочешь, – ответил режиссёр и направился на сцену.

Я вошла в зал, чтобы попрощаться с актёрами, задействованными в новогоднем спектакле. На их лицах было удивление и непонимание. Каждый из них задумался над тем, кто будет следующий.

– Этого и стоило ожидать, – ответил Влад. – Я знал, что Жук уберёт тебя. Так происходит каждый год.

Режиссёр оставался наблюдать за происходящим в стороне. Я в последний раз окинула взглядом чёрную дыру портала, подмостки и направилась к выходу. По дороге домой я задумалась над тем, что стала действующим лицом современного абсурдизма. Во мне боролись противоречивые чувства, в памяти проносились отрывки фраз, произнесённые другими актёрами.

– Ты должна надеть любой наряд, какой тебе дадут, – говорил Макс.

Возможно, если этот наряд соответствует данной роли, – мысленно отвечала я на его слова. – Моё видение образа принцессы разительно отличалось от их видения. Наряд Снеговины состоял из пяти прозрачных юбок, надеваемых одна на другую, сшитых из занавесок и чёрных от грязи. Наряд дополняла водолазка, «потраханная» то ли молью, то ли временем (рукава костюмер планировала доточить). Вместо короны голову увенчивала голубая шапка Мономаха с розовыми лентами. Поберушка возле Арбата выглядела более эффектно.

– Мы терпим такое обращение в течение шести лет, – жаловался Влад.

Создавалось ощущение, что артисты вели борьбу с горгоной Медузой (Ириной Жук), мифологическое чудовище нашей эпохи. Любое оружие было бессильно против Медузы, которая поражала своих  противников, так сказать, идейно – взглядом, настигающим на расстоянии, и тот, кто бросался по старинке с мечом (конкуренты), вдруг застывал, как вкопанный, отдаваясь на растерзание. Выход был только один: взглянуть не прямо на чудовище, а приблизиться к нему, глядя на его отражение. Не разящий меч, но отражающий щит – вот надёжное оружие против горгон ХХ века: удваивать могучего противника и побеждать чарами его собственного отражения.

– Мы обычно проводим одну репетицию и выходим играть спектакль. Что это за собрание бездарностей? – вопрошал Понтов зам худ рука с комплексом недомерка.

В таком случае, почему ты ещё не в Бродвейском театре? Хотя на этот вопрос, ответ мне дадут чуть позже, когда мне станет известно, что Дмитрий поступал в театральный вуз в Москве и в Киеве, где с треском провалился. После чего он вернулся родной город с девизом: «Лучше быть первым на деревне, чем последним в столице».

За проделанную работу артистов накормили и дали вместо денежного вознаграждения брелоки китайского происхождения. Жизнь, проведённая на подмостках, позволила начинающим артистам ощутить себя полноправными героями на сцене, увидеть радость в глазах детей и получить ответ на свою игру.

 Возможно, кому-то нравилось быть грязью под ногами, но я не могла быть тряпкой по определению, потому моё пребывание в театре закончилось, едва успев начаться. Ещё вчера я о чём-то мечтала, а уже сегодня столкнулась с жизненными реалиями. Ошибки были сделаны, жестокие уроки усвоены, новогодние подарки получены. Дай Бог к следующему Новому году разобрать.

За окном пошёл лёгкий, лапатый, пушистый снег. Я не смогла усидеть дома и вышла на улицу. Снег продолжал падать, он дразнился, щекоча лицо, и играл, создавая объёмную иллюзию полёта, танцуя с ветром то вальс, то фокстрот, то квикстеп. Незаметно для себя я оказалась возле театра. Сегодня день первого представления. Дети россыпью выбежали из театра на улицу, и у каждого в руке был новогодний подарок.

Казалось, что-то важное прошло мимо меня. У меня было чувство, что обо мне совсем забыли. Это как будто не получить приглашение на свадьбу лучшей подруги, не оказаться среди приглашённых на лучшую вечеринку года, не получить дисконт в бутике, где ты регулярно оставляешь всю свою зарплату. А самое главное, я была уверена, что мне дали шанс, а я его упустила…

 P. S.

– Всё готово, зая, – заключила парикмахер и по совместительству моя подруга. – Всё-таки светлые тона тебе больше к лицу.

– Спасибки, – ответила я, доставая из сумочки телефон. На дисплее высветил один пропущенный звонок «Притула И. Н.»